Елена Шварц Редакторы: П. Успенский и А. Шеля Издатели: Л. Родичева и Е. Сенаторова Третья волна, 14. Париж-Нью-Йорк. С.3-5. 1983 1970-е Распродажа библиотеки историка Вот тот нагой, что там в углу сидит — на нем чужой башмак с алмазной пряжкой — он бледен, жалок, не был знаменит и жил он дома меньше, чем на Пряжке. Это в веке чужом золотят стремена, так причудливо строят и крепко. Но когда ты живешь-то в свои времена, и буденовка кажется кепкой. Потому он ушел, он сошел по мосткам - корешков — по хрустящим оторванным — вниз — к фижмам, к пахнущим уксусом слабым вискам, где для яда — крапленый сервиз. Где масоны выводят в ночи цыплят из вареных вкрутую яиц, но их шепот так слаб, так прозрачен наряд, так безглазо сияние лиц! С волной паломников он шел другое лето, кто темные воды их пьет? За желтой и сухой гвоздикой Назарета дитя босое в сумерках бредет. Он повсюду — в полях и трактирах искал полета отравленной шпаги, но бесплотное сердце клинок протыкал, только разум мутя и лишая отваги. Лик человечества — не звук пустой — есть люди-уши, люди-ноздри, зубы. В те дни он был небрит, весь в бороде густой, не то что в наши дни — тончал и шел на убыль. Все души с прочернью, как лес весной, но вот придет, светясь, Франциск Ассизский. Чтоб мир прелестен стал, как одалиска, довольно и одной души, одной! Но закрутилось колесо, срывая все одежды - повсюду — легионы двойников, их не найти, нет никакой надежды, зарывшись в легионы дневников. Идет, острижена, на плаху королева, но чтоб замкнулся этот круг — вперед затылком мчится дева и смотрит пристально на юг, Когда она подходит ближе, из-под корсета вынимая нож, хоть плещешься в ботинке с красной жижей, Марат, ты в этот миг на короля похож. Повсюду центр мира — страшный луч в моем мизинце и в зрачке Сократа, в трамвае, на луне, в разрыве мокрых туч и в животе разорванном солдата. Где в огненной розе поет Нерон и перед зеркалом строит рожи, где в луну Калигула так влюблен, что плачет и просит спуститься на ложе. Где Клеопатра, ночной мотылек, с россыпью звезд на крылах своих нежных, флот деревянный — магнит уволок, дикий, он тянет — что не железно. Ах, он всех — он даже Петра любил, что Россию разрезал вдоль, черной икрой мужиков мостовые мостил, но душ не поймал их, вертких как моль. Ах, не он ли и Павлу валерьянку носил, просил — не ссылай хоть полками — но тот хрипел, и тень поносил, и как дитя топотал ногами... Он в комнате пустой — все унесли, его витраж разбили на осколки, пометы стерли, вынули иголку, что тень скрепляла с пустотой земли. Но больше он любил в архивах находить, кого напрочь забыто имя — при свете ярком странно так скрестить свои глаза - с смеженными, слепыми, но благодарными. А сам он знал, что уж его наверно не вспомянут. У входа, впрочем, душ един клубится вал, А имена как жребии мы тянем.