Лестница на пустыре. В лестнице нет не только площадок, но кое-где и этажей

из Необязательных пояснений (Mundus Imaginalis)

"Лестница с дырявыми площадками" - дневник души, где душевная жизнь понимается как восхождение на гору (лестница - идеограмма горы). Приходится то взбираться, то падать, то перепрыгивать через пропасти, а то и перелетать - через бездны. В сущности душа здесь тоже рассматривается со стороны, жизнь на горе́ - это тоже имагинация.

5 этаж _{Вверх из сердцевины} 1 До сердцевины спелого граната, И даже переспелого, быть может, Прогрызлась я. И соком преисполнилась так, Боже, Что даже и глаза кровоточат. Но перебродит сок в вино лиловое, Чем дальше, тем все больше я хмельней, И радость позабытую и новую Я раздавлю и утоплюся в ней. Какие звезды в темноте граната! Пусть даже он летит и падает куда-то, С какого-то стола, в какую-то трубу — Я и тогда Тебя благодарю. Пусть нож разрежет плод посередине, Пусть он пройдет хоть по моей хребтине — Малиновым вином Тебя дарю. Густеет и мерцает половина, Которая, быть может, предстоит, Хмельнее мне не стать уже, чем ныне, А эту терпкость кто мне сохранит? Казалась страшной жизнь — и иногда сейчас... Но сердце жизни влагой серебрится, Как жемчуг, внутренность, как под крылом — столица, И прижимаясь глазом в глаз, Я вижу — мозг ее лучится. В пыль бархатную мне не превратиться, И ягодой лечу в кипящий таз. 2 Идешь и песенку свистишь, Простую и не из ученых: «Поедет мой дружок в Париж И разных привезет парфёнов.» — «Parfum?» «Я говорю — Парфен.» Парфен? Ну уж тогда Рогожин. Каким огнем насквозь прожжен При кучерской такой-то роже. Когда несешь большую страсть В самом себе, как угль в ладонях, Тогда не страшно умирать, Но страшно жить необожженным. Тогда все в плесени. Из окон тянет лепрой Такою сладкою, и воздух шаток, Когда родишься сразу пеплом, То кажешься себе немного виноватым. Но из захламленного ада Все кто-нибудь зовет. Зови! Мне раз в полгода слышать надо Признанье хоть в полулюбви. 3 Отростки роговые на ногах — Воспоминанье тела о копытах, Желание летать лопатки надрывает, О сколько в нас животных позабытых! Не говоря о предках — их вообще По целой армии в крови зарыто. И плещутся, кричат, а сами глухи... Не говоря о воздухе, воде, земле, эфире, Огне, о разуме, душе и духе... В каком же множественном заперта я мире — Животные и предки словно мухи Гудят в крови, в моей нестройной лире. Протягивают мне по калачу. Я — не хоккей и не собранье, Напрасны ваши приставанья — Себя услышать я хочу. Но Кричит гиена, дерутся предки, Топочет лошадь, летает птица, В сердце молчанье бывает редко, Они не видят - я единица. 4 У круглых дат — вторая цифра ноль, Он бесконечен, можно в нем кататься, Как в колесе. В нем можно и остаться, Пусть он ударится о столб — И к единице можно привязаться. И цифры, я скажу, тем хороши, Что в каждой — выступы, угольники, круги, И в каждой цифре есть за что держаться. Но жизнь струится, льется, ткется Широкой быстрой буквой «S», Сплетенная из крови, света, тени, Из шелковичных змей и из растений. Как в час отлива, тянет за колени В глубины. Из плечей растет. Остановись! А то уже не в радость, Но льется мне на плечи — мягко, душно. На что мне столько? Что сошью я? — Старость. Здесь хватит на широкие морщины, На мягкое, свободное в покрое, Объемистое тело. На одежды, Пожалуй, царственные... Потом она шерстинкой обернется, В чужой цветной ковер воткется, Которого нам не видать. 5 Я опущусь на дно морское Придонной рыбой-камбалой, Пройду водой, пройду песком я, И — ухо плоское — присыпано золой — К земле приникну, слушая с тоскою. Я слышу: хрип, и визг, и стон, Клубятся умершие ветры, И разъяренный бас Деметры, И визги пьяных Персефон, Трепещет ее чрево смутно — Еще бы! Каждое ведь утро Ее бесчисленные лонца Бичом распарывает солнце И в глуби мира волокут. Кто ей, уставшей так смертельно, Споет тихонько, колыбельно — Не ты ль — нашлепка на боку? 6. Сон

Н.Сайтановой

В печи сияющей, в огромном чреве Нерожденный Пушкин спал — Весь в отблесках огня и отсветах светил, Два месяца всего назад зачатый — Уже он с бородой Или как после тифа был. В черном, стриженый, сквозящий, И как пирог он восходил, И широко раскрытыми глазами Смотрел в огонь, лежал, кальян курил. Шумели ангелы, как летний дождь, над ним, Вливались в уши, вылетали в ноздри, Ленивый демон прятался в углу, Их отгонял, как мух, как туча звезды. Он зорок был, бессонен — потому, Чтоб с цепкостью ко тьме младенец шел во тьму. 7 Я знаю, чего я хотела, Теперь уж того не хочу, Хотела я муки и славы И в руки попасть палачу. Чтоб едкою этой печатью Прижечь свои бедные дни, Конец осветил бы начало, И смыслом они проросли. Но мышкою жизнь проскользнула, В ней некогда даже хотеть, Но в следущей жизни хочу я Снотворным маком расцвесть. В день летний, похожий на вечность, Самим собою пьянеть, Никого не любя и не помня, И беззвучно внутри звенеть. Я знаю, чего я хотела, Но этого лучше хотеть — И опиумным соком Зачаток сознанья известь. 8 - Как эта музыка скучна. Нет, это слишком! Который час? - Сосед достал часы, И щелкнула серебряная крышка. Три человечка там — размером стрекозы Служили стрелками, насажены ногами на шпенек, По швам их руки, к цифрам — их власы, И мучал среднего — что? — внутренний щелчок. Другой почти висел, а тот летал рулеткой, Один так плавно, а другие — дерг, И самый маленький летал как белка, Час отбивала смерть ребром косы. Три времени, душа, в тебе — три мерки. Хихикнул он и проглотил часы. 9 О скинуть бы все одежды, И кожу и кости тоже, И ту, что в зеркало вечно Глядит — надоевшую рожу. С ветром в пустыне носиться, В облаке лунном сиять, Тьмой над водою разлиться И в зеркалах не дрожать. Я пролечу через птицу Теплым живым пробелом, Мимо — живой пустотой, Вспомни — другое есть тело, (В звезды одеты нагие), Мозг есть другой, голубой, Вспомни — есть жилы другие, Мед в них течет золотой. 10 Путь желаний — позвоночник Начинается от звезд, Долгой темной тела ночью Он ведет нас прямо в хвост. Образует он пространство Для златых круженья вод, И без этой гибкой палки Череп был бы, где живот. Мост он, шпалы, он дрожит, Лестница, опора зданья, Трепет по нему бежит, В нем кочует тайнознанье. 11 Колкий лед звезд, Гуденье огня мирового, Построй через холод мост И стань саламандрой снова. Боли бомбой человек До времени себе пасется, А подожгут фитиль — Она взорвется Тоскою черною, черней инферна, И покатишься головой Олоферна - В боль. А казалось, Юдифь, ты меня любила, Ласкала. Жизнь, ты меня молоком поила, Целовала, но меч свой точила И в крови моей прятала, зарывала, И в складках одежды своей таила, И вот — взмахнула. И вспыхнул мой язык, как от бензина, Спасаясь от тебя — я убегу огнем. Юдифь, о жизнь, зачем ты гильотина С машинным и мясницким секачом? 12 Я — воин, я — солдат. Взрывать, колоть И убивать себя — моя работа. Я — камикадзе, втиснутый во плоть, Она мне вместо самолета. Внизу сверкал подножною луной, Омытый ливнями до белизны фарфора Адамов череп — под землей. С отпавшей челюстью – (Трехзубой перевернутой короной), Уже божественною кровию омытый, Но не одетый, все еще зарытый. Среди созвездий я металась долго, Туда-сюда, без смыслу и без толку, В одежде грязной, С кепкой нечесаных волос, С глазами красными, клыками изо рта И задавала встречным надоевший От века всем больной вопрос. Но ангел встал, дрожащий, как струна: «О счастье ль речь, когда идет война. Вот латы, вот труба, вот лук, Лети к дракону вниз, туда — на луг. И помни же всегда, что воин Бога Себя жалеть не должен очень много.» 13 Меняет город цвет, И сносятся дома, И, съевши столько лет, Сменилась я сама. На Выборгской трамвай В такую глубь нырнет, Как будто — вот — дверь в ад, Как будто ада рот. Три зуба мудрости, На десять лет — один, Три в челке волоска седых, Звон ранних льдин. Трамвай вращается, звеня, И снег идет из фонаря, И жалко мне, нет, не себя — Не жизнь, прожитую мной зря — Свой бедный труп — Так как-то неуместен он В картине бытия, Неловок будет он и туп И выведет под небосклон Полынь да волчий зуб. 14 В темное вино в ночах Превратится боль, На твоих зрачках Звезд проступит соль. Твои глаза — заброшенная шахта И все пути туда оборвались, Но кажется — взлетает мелкий уголь И осыпается он снова вниз. Будто там — под землей, глубоко, Забытый людьми и Богом, Заваленный рудокоп Руками роет дорогу. Или жизнь зарывает сама себя В мелком сыпучем песке И вьется, как червь на дне, как судьба, Наподобие жилки в виске. Рыбу жизни на дне глушить — В черных ямах всплывает боль, Это дикое мясо души Разъедает звездная соль. 15

Белле Магид

Кровью Моцарта атласной, Фраком ласточки прекрасной, Растворимым и сладимым Родником неутолимым Мир пронизан. Хаос страстный Держится рукою властной На растяжках жил богов. Аполлона это жилы, это вены Диониса, Вживе вживленные в жизнь. Аполлон натерся маслом, Дионис натерся соком, И схватили человека — тот за шею, тот за мозг, Оборвали третье ухо, вырезали третье око, Плавят, рвут его как воск, Но сияющий, нетленный, Равноденственный, блаженный — Где же Моцарт? - Силой чар В хрустале звезды Мицар. 16

Михаилу Шварцману

Ткань сердца расстелю Спасителю под ноги, Когда Он шел с крестом по выжженной дороге, Потом я сердце новое сошью. На нем останется — и пыль с его ступни, И тень креста, который Он несет. Все это кровь размоет, разнесет, И весь состав мой будет просветлен, И весь состав мой будет напоен Страданья светом. Есть все — тень дерева, и глина, и цемент, От света я возьму четвертый элемент И выстрою в теченье долгих зим Внутригрудной Ерусалим. 17

Ирэне Ясногородской

Танцующий Давид, и я с тобою вместе! Я голубем взовьюсь, а ветки, вести Подпрыгнут сами в клюв, Не камень — пташка в ярости, Ведь он — Творец, Бог дерзости. Выламывайтесь, руки! Голова, Летай из левой в правую ладонь. До соли выкипели все слова, В Престолы превратились все слова, И гнется, как змея, огонь. Трещите, волосы, звените, кости! Меня в костер для Бога щепкой бросьте. Вот зеркало — граненый океан — Живые и истлевшие глаза, Хотя Тебя не видно там, Но Ты висишь в них, как слеза. О Господи, позволь Твою утишить боль. Нам не бывает больно, Мучений мы не знаем, И землю, горы, волны Зовем как прежде — раем. О Господи, позволь Твою утишить боль. Щекочущая кровь, хохочущие кости, Меня к престолу Божию подбросьте. Янв.-февр. 78

7 этаж _{Влияние Луны} 1. Створки

Татьяне Горичевой

I Вижу — черная пантера, Вся в пятнах светло-золотых С треножника вверху смотрела, Но не в глаза, а прямо — в дых. Лениво, ласково, не гневно Она лизала кровь с усов. Она не говорила слов, Но я узнала — Смерть, царевна. Она ударила хвостом О бок крутой златопятнистый И скрылась — в кроткой и густой Пшенице бледно-золотистой. II Моя отравлена вся кровь И измордована любовь, Но всё ж — горька и горяча — В мозгу горит свеча. Стою заплеванной часовней, Нет алтаря и нет икон в ней. И только ветер в ней шуршит, Да мышка лапками стучит, Но служба в ней идет. III Мне Бог приснился как гроза, Всю ночь гремевшая в пустыне, Луны катился вдаль алмаз В потертый бархат темно-синий, Хвостом павлиньим распустились Лилово-алым облака, В разломах молнии сквозились Серебряные города. Углился блеск по всей земле, И грозный рай сгорал во мгле. 2. Зимние звёзды I. Звериный круг Созвездья, как большие звери, Холм обступили тесно в ряд, Уперлись лапами о землю, В них перстни светлые горят. Венеры — голубиное яйцо, А прочие — таят ли лебедят, В сугробов скрупулы, в замерзшее лицо Зимы гремящее — оледенев, глядят. Горенье — пенье немоты, Угроза — шелест этих кружев, Кружась, осядут с высоты, Я вижу павших звезд хлысты, А эти — слившись лбами — кружат. Обваривает сердце ужас, Печальный ужас красоты. II Гляжу на звезды слезы сквозь, Они дробятся, жгутся, тонут. О виноградье скользкое! О гроздь Альдебаранов красных и соленых. Глаза протравлены — и вот, Репейником кольнув, Юпитер Горячий, из-под века вытек, И раздробленною слезою Слепой забрызган небосвод. 3. Лайф-вита Пусть в этой черной яме Было б еще темней, Вижу — плещет руками, По ребрам скачет Орфей. Лайф — не молебен. А что же? Лайф — это найф — это ножик. Или дробление множеств До еще больших ничтожеств? Или подземная келья, Слезные звезды у горла, Сыплются, рушатся комья, Грозно колеблются своды... Меду, утешного меду Вырыть успеть золотого! О вита мэа! В тот же час Вас попрошу я удалиться, Как только выпорхнет из глаз Темновскипающая птица. 4 Тоски землистый лик К душе моей приник, И хочется - под корень выдрать И вытянуть слепой язык. Как фокусник - себя как ленту Из горла вынуть, размотать И кинуть воробьям и кошкам, Чтоб им в мороз не голодать. Убийце, вору и поэту Позволено скинуть плоть. Другое - но только не это Вменяет им в грех Господь. 5 Истерика растет Листом Раффлезии Арнольди, Мясистым, красным в белых пятнах И все течение души Забито телом ее ватным. Когда же пена с губ сойдет И слезы схлынут и рыданья И жизнь омытая в глазах мерцает, И вот — воскресшую тоску Вновь скорлупою одевает. 6. О кротости — в ярости Гнев мой сокруши, Ярость — растерзай! Кротости прошу, Кротости подай! Натолки мне в еду Что-нибудь такое, Чтоб, куда я ни пойду, Кротость шла за мною. Чтоб умчался злобный бес, Стукнувши калиткой, Кроткий - кукла, что в себе Оборвал все нитки. Ярость я сожгу дотла, Злобу изувечу, Чтоб, куда я ни пошла, Кротость шла навстречу. 7. Без прикрас I Я слышу по ночам Чудесный часто звон, Такой примерно: драм — Дрон-дрон-дорон. Обрывки вязнут слов в трясине. На лютне ль звон, на клавесине? Но сразу исчезает он, Как только утра сумрак синий Начнет просачиваться в дом. II Еще мерещится — две желто-черных Иглы, крутнув, в бока воткнули, И там, где ребра разошлись — Они столкнулись, заскреблись Ножом о ржавую кастрюлю. На них — в предвестье адских мук — Грехов своих вращаю круг. 8 Служит крепкими столбами Праздников круговорот, На которые кругами Кто-то мечет — год на год. Но пылинка — что же блещет Пыль от мига Твоего? В каждом атоме трепещет Сретенье и Рождество. 9. Рождение и эксплуатация двойника Сумрак на полусогнутых Подошел и обрушился тьмой, Где я сижу, обняв колени, Над загнивающей рекой. На горе лиловеет церковь, Сухо скрипит причал, Бас возглашает — Премудрость. Слышится мне — Печаль. Будто сплетясь корнями, Или две карты в руке — Двойник, прорезающий ребра, Рванулся как меч к земле. Наклонилась, почти отделилась, Снова слилась со мной, Но вот, наконец, упала На песок сырой. Русоволосая, капли пота Над верхней губой. Что же? Мои заботы Будут теперь с тобой. А я — куда волна стеклянная плывет И лодка правит без руля, Где Астрахань, а может, Шамбала, Луна дохнет, как ветер, и несет И ворошит — не гаснет ли зола. 10. Сомнамбула Сквозь закрытые веки Вползла в сознанье Луна И впилась когтями навеки, И даже сквозь солнце видна. Были вроде понятья — совесть и честь, Как заржавевшей краски опилки на дне, Меня манит туда, где покато и жесть, Я не здесь, я давно уж не здесь — я в Луне. Будто слякоть морская, За нею приливом тянусь, А запри меня в погреб, Найду в потолке — не собьюсь. Я — сова, в моих венах дорожки луны, И такими, как я, — твои сети полны, Кто совиный украл зрачок, Чьей крови клубок Зацепила зубами Луна, Кто как море послушны, Как ветер слепы В полдень — Как в полночь.

8 этаж _{Я не унижу спящего во мне огромного сияющего бога} О нет — Ты не осудишь строго Эфемериду на огне. Огромного сияющего Бога Я не унижу — спящего во мне. 1 Плещет шелковое знамя вкруг кости. Тяжело любовь в себе нести — Латаное платье На кого-нибудь — А все накинешь. Посредине тела тьмы Сердце ткет багровый шелк И струится холодок. Если в проруби зимы Будешь зол и одинок — Ты к себе как гость приди, Пивом-медом угости, Не на век нам по пути, Гость залетный дорогой, Погостил — и проводи До кометы золотой. 2. Воспоминание Внутри утеса городского, В пропасти двора Пескарится детский смех, Плещется игра. Жили мы в больших камнях, Голоса в них — свечи в церкви. О поленницы сырые — Это был наш вертоград. Помнишь — Кеннеди с Хрущевым По Шпалерной быстро катят, Помнишь — лысина на запад И расплавилась в закате. 3 Так сухо взорвалась весна, Уже и почки покраснели, Но выпал серый сирый снег На день второй Святой недели. Он выпал на грачей суровых, Сидящих твердо в гнездах новых, Он первую ожег траву. Я думала — зачем живу? Все покачнулось будто в вере, Котенок дико завопил, Спускалась чаша будто череп И Бога Бог в саду молил. И Троицы на миг крыло Как бы подбитое повисло, Ума качнулось коромысло, И кануло на дно весло. Набухли от воды кресты, Пытались расцвести могилы, Средь плодородной черноты Я в синем сумраке бродила. Не все равно ли - сколько жить? Мешок, что шею натирает, Воспоминаний груз вмещает, В шесть, шестьдесят — Таков же он — взгляни назад. То выбросишь, а то положишь, А после потеряешь весь. Жить — чтобы лучше стала я? Но лучше уж бывала я, А после снова, как свинья, В грязи валялась. Себе скажу я в укоризне — Плывет река и лодке плыть. Как утреню — вечерню жизни Без страха надо отслужить. 4 Кружилась тьма кругом глухая, Неслась я в зевы полыньи, И, пролетая мимо Рая, Огни я видела, огни. Крылатый остров тек в сиянье, Никто руки не протянул, И снова хлюпнула в зиянье, В глухой и беспросветный гул. 5. Отземный дождь _{(с Таврической на Серафимовское)} Внутри Таврического сада Плутает нежная весна, И почки жесткая ограда Корявая, листу тесна. Я нахожу себя свечой, На подоконнике горящей, Стучащей пламени ключом То в тьму, то в этот сад саднящий. Я нахожу себя пылинкой Внутри большой трубы подзорной, К стеклу прилипшей. Чье-то око Через меня бьет взора током И рушится в ночные дали. Я нахожу себя у церкви, Среди могил, у деревянной, Все в тучах небеса померкли, Но льется дождик осиянный Огнями сотен свеч пасхальных, Он льется на платки и плечи, Но льется и ему навстречу Дождь свечек — пламенный, попятный — Молитв, надежды — дождь отземный С часовен рук — детей, старух, И в дверь, распахнутую вдруг Поет священник, как петух, И будто гул идет подземный. 6. Вариация Чтоб взгляд могил был опушен Травой ресниц зеленоватых, Дождь горько рушится — и он Как Бога сын, как сын распятый. А тот, который вверх взовьется Колосьями растет и вьется, Но хлебом общим испечен. А там, где два дождя сольются И на мгновение прервутся Небесных струн я слышу звон. 7. Апостол Когда же пламени язык Как нож к душе твоей приник, Как нож кривой — кривой и острый — Кровь превратив в кипящий сок И дунул — Полыхай, Апостол! И знанья развязал мешок — Под толщею червиво-красной Алмаз увидел ты прекрасный И шар земной горел внутри, Взыграли языки, как дети, Они болели — Говори! Гори! В горящем узнаете Вы Бога лик под кровом плоти. Все тело стало видеть, слышать, Все тело стало разуметь, Вокруг чужой души колышет Тобою кинутую сеть. Толкнул ты лодку на рассвете И плыл над синею водой Свечою ровной восковой. Безбурно — будто в рукаве Носило с острова на остров В рассветной тихой синеве И пело — Полыхай, Апостол! 8 Невнятно гласные бормочем И множим тем грехи свои, Но мне явился светлый ангел Трехликий кроткий АОИ. Ведь гласная — почти на небе, Пропел, и нет ее — лови, Согласные же в плоть вонзились, Ножом заржавленным дрожат. Трепещет Б, прилипши пяткой, К земле, за нею В - как в лихорадке, Мычит ли Эм губой отвисшей, А Тэ недвижно как забор. ОИАУ — из воздуха цветок, Из ничего — летит веревка к небу, Согласные плотнятся речи хлебом, А вы для языка — родник, вино, исток. Весь алфавит в теней сплетенье Предстал сияющей войной, Но гласных ясное томленье За локти вверх зовет — домой. 9 Из трупа иудейского народа Добыла порошок слепящий — желчь, С славянской мягкостью смешала, с небосвода Душа слетела — молнией чрез печь. На тряпье языков, на фундаменте грязном Вырастает двойник твой, не ты же сама. Восхищенье прилипчиво, обожанье заразно, После смерти плодятся они, как чума. 10. Полуденный ужас День в жаре, в сияньи, в пятнах Высился передо мной Проницаемой наклонной И неверною стеной. Я боялась — лопнет облак, Воздух схлынет серебристый, Волосатый и мясистый Сквозь протянется кулак. Вырезали небо лета, Черный положили лед, Наплывает тьма из света, Дымом зренье второе растет. Этих воздухов светлые кубы Пальцем тронь и крутни вкруг оси, И окажешься в комнате грубой, Где нет окон и кровь не гудит. Выход? Ринешься — вправо и прямо — Вот он, вот — в выгребную яму И судьей таракан сидит. День цветущий не может распасться, Ужас этот, не мнись мне опять. Майя, я не хочу расставаться, Майя, с кожей тебя отдирать! 11. Сириус и пьяница меняются местами Менял свой цвет — как будто голосил, Зелено-красный — и разре́зал очи, Лежащему среди осенней ночи В подмерзшей луже, тот проговорил: «Зачем ты бьешься, злое сердце ночи? Зачем мне в око блеск вонзил? Я спал и жизнь свою забыл. Ты, Сириус, дрожишь, и я дрожу, И оба мы во тьме, в морозе, Ты, Люцифер, подобен алой розе, Раскрыв, как устрицу, мой глаз — ножу. Я, Сириус, с тобою говорю, О Сотис, низкая и злая, Тебе известна жизнь иная, Но ты не знаешь пустяков — Развертку невских лопухов, Колодцы глаз, колен коробки, Пожил бы ты с мое, Серко, С мое повышибал бы пробки...» И кажется ему, что он Внезапно в небо вознесен, И там в пространстве бесконечном, Живой звездой пятиконечной Дрожит в своем пальто зеленом, Кружась с прохладным тихим звоном В созвездьи Пса под Орионом. А бывший — никому не нужен — Околевает в грязной луже. А вот тебе! Не знал — узнай, Что есть на свете и похмелье. Справляй же, Сириус, справляй Свое земное новоселье. О сердце ночи — облекись В людскую плоть, в забытую обнову, Антихристом не станешь — не тянись, Ах, Сириус — майором, кошколовом Иль мясником, Как жизнь он пахнет кровью. Он фосфорическое око Всё к небу будет поднимать И там во тьме с невнятною любовью Сияющего пьяницу искать. май 78