Елена Шварц Редакторы: П. Успенский и А. Шеля Издатели: Л. Родичева и Е. Сенаторова Стихотворения С. 31-33 1990 1978 Наталья Шишигина — инструмент для проявления духов, перчатка и телефон «Здрасьте.» Черепаха бронзовой люстры, Высокие зеркала. Все замахали: «Тише. Не разбудите, тише. Она давно уж впала в транс.» И впрямь. Лет сорока, а волосы седые, И в старомодном плюшевом жакете, Глаза полузакрыты, белки сочатся мокреньким рассветом. Рука, мучительно отогнутая вверх, Строчит на листике, лежащем на затылке. Терентьев рядом — сухой, в очках, с отвислою губою, Листок забрал, она так тяжко дышит. Мне в медиума трудно так войти... Мне хорошо... я близко... я далёко...» Тереньев за плечо ее схватил И прошипел: «Кто ты? Скажи скорее.» Шишигина покрылась белым потом И басом низко спела: “Аввакум”. Терентьев задрожал, подумал: «А Настасья?» «Со мной моя Настасья», — говорит. «Вам хорошо там?» — «Хорошо. Довольны.» «Sic!» — в сторону Терентьев говорит. «Нам хорошо. Но тут меня теснит Какой-то отрок, новенький, должно быть. Я помогу ему, ведь трудно без сноровки Нам в медиумов этих залезать, Как в ненадеванную узкую перчатку». Бас замолчал, и слабый голос мальчика звенит: «Я — Саша, мама! Видишь ли меня?» За сердце дама в черном тут схватилась. «Я — Саша, мама! Видишь ли меня?» Я рядом справа от тебя — Ну протяни мне руку и увидишь.» Она рукой хватает голый воздух И дышит громко, вся позеленев. «Не видишь? Нет? Ну, значит, и не нужно, А я тебя так вижу хорошо. Не плачь, я стал другой... совсем другой. Ты та же... я... я всем чужой. Приемник мой не отдавайте Коле, Пусть подрастет, а то сломает только. Мне хорошо... скажите Наде, Что я другой, что это все равно. И пусть не плачет. Трудно... я потом…» Несчастная упала на пол дама. Терентьев: «Тс-с-с, еще что скажешь, Саша?» «Устал... потом… я больше не могу...» Шишигину Терентьев разбудил. «Устала, как мешки таскала. Являлись, что ль?» «Устала, бедная, гостей-то было двое, На, выпей-ка скорей чего-нибудь.» А дама воду пьет и шепчет все одно: «Он сам его собрал и очень им гордился.» И плачет. В волненьи чаю молча напились, Шишигиной кагору наливали. И разошлись. Ужели вправду мертвые так рядом, Что видят нас и с нами говорят? И те же мысли, те ж у них забавы? Нет, нет! Душ отлетевших путь иной... О Боже! Я хохот злобных бесов слышу, Шпионов нашей жизни праздной, Безжалостных, дурашливых и ловких, Блуждающих, летающих повсюду, Свои поганые нетленные тела Сквозь наши — бренные — они проносят. Напиток глупости надменно пьют И тычут пальцами в Твое творенье. 1978