Вот тот нагой, что там в углу сидит —
на нем чужой башмак с алмазной пряжкой —
он бледен, жалок, не был знаменит
и жил он дома меньше, чем на Пряжке.


Это в веке чужом золотят стремена,
так причудливо строят и крепко.
Но когда ты живешь-то в свои времена,
и буденовка кажется кепкой.


Потому он ушел, он сошел по мосткам -
корешков — по хрустящим оторванным — вниз —
к фижмам, к пахнущим уксусом слабым вискам,
где для яда — крапленый сервиз.


Где масоны выводят в ночи цыплят
из вареных вкрутую яиц,
но их шепот так слаб, так прозрачен наряд,
так безглазо сияние лиц!


С волной паломников он шел другое лето,
кто темные воды их пьет?
За желтой и сухой гвоздикой Назарета
дитя босое в сумерках бредет.


Он повсюду — в полях и трактирах искал
полета отравленной шпаги,
но бесплотное сердце клинок протыкал,
только разум мутя и лишая отваги.


Лик человечества — не звук пустой —
есть люди-уши, люди-ноздри, зубы.
В те дни он был небрит, весь в бороде густой,
не то что в наши дни — тончал и шел на убыль.


Все души с прочернью, как лес весной,
но вот придет, светясь, Франциск Ассизский.
Чтоб мир прелестен стал, как одалиска,
довольно и одной души, одной!


Но закрутилось колесо, срывая все одежды -
повсюду — легионы двойников,
их не найти, нет никакой надежды,
зарывшись в легионы дневников.


Идет, острижена, на плаху королева,
но чтоб замкнулся этот круг —
вперед затылком мчится дева
и смотрит пристально на юг,


Когда она подходит ближе,
из-под корсета вынимая нож,
хоть плещешься в ботинке с красной жижей,
Марат, ты в этот миг на короля похож.


Повсюду центр мира — страшный луч
в моем мизинце и в зрачке Сократа,
в трамвае, на луне, в разрыве мокрых туч
и в животе разорванном солдата.


Где в огненной розе поет Нерон
и перед зеркалом строит рожи,
где в луну Калигула так влюблен,
что плачет и просит спуститься на ложе.


Где Клеопатра, ночной мотылек,
с россыпью звезд на крылах своих нежных,
флот деревянный — магнит уволок,
дикий, он тянет — что не железно.


Ах, он всех — он даже Петра любил,
что Россию разрезал вдоль,
черной икрой мужиков мостовые мостил,
но душ не поймал их, вертких как моль.


Ах, не он ли и Павлу валерьянку носил,
просил — не ссылай хоть полками —
но тот хрипел, и тень поносил,
и как дитя топотал ногами...


Он в комнате пустой — все унесли,
его витраж разбили на осколки,
пометы стерли, вынули иголку,
что тень скрепляла с пустотой земли.


Но больше он любил в архивах находить,
кого напрочь забыто имя —
при свете ярком странно так скрестить
свои глаза - с смеженными, слепыми,


но благодарными. 
                 А сам он знал,
что уж его наверно не вспомянут.
У входа, впрочем, душ един клубится вал,
А имена как жребии мы тянем.

Вот тот, нагой, что там в углу сидит —
На нем чужой башмак с алмазной пряжкой, —
Он бледен, жалок, не был знаменит,
И жил он дома меньше, чем на Пряжке.


Это в веке чужом золотят стремена,
Так причудливо строят и крепко,
Но когда ты живешь-то в свои времена,
И буденовка кажется кепкой.


Потому он ушел, он сошел по мосткам
Корешков — по хрустящим, оторванным, вниз —
К фижмам, к пахнущим уксусом слабым вискам,
Где для яда — крапленый сервиз,


Где масоны выводят в ночи цыплят
Из вареных вкрутую яиц,
Но их шепот так слаб, так прозрачен наряд,
Так безглазо сияние лиц!


С волной паломников он шел другое лето,-
Кто темные воды их пьет?
За желтой и сухой гвоздикой Назарета
Дитя босое в сумерках бредет.


Он повсюду — в полях и трактирах - искал
Полета отравленной шпаги,
Но бесплотное сердце клинок протыкал,
Только разум мутя и лишая отваги.


Лик человечества — не звук пустой,
Есть люди-уши, люди-ноздри, зубы;
В те дни он был небрит, весь в бороде густой,
Не то что в наши дни — тончал и шел на убыль.


Все души с прочернью, как лес весной,
Но вот придет, светясь, Франциск Ассизский, -
Чтоб мир прелестен стал, как одалиска,
Довольно и одной души, одной!


Но закрутилось колесо, срывая все одежды,
Повсюду — легионы двойников,
Их не найти, нет никакой надежды,
Зарывшись в легионы дневников.


Идет острижена на плаху королева,
Но чтоб замкнулся этот круг —
Вперед затылком мчится дева
И смотрит пристально на юг.


Когда она подходит ближе,
Из-под корсета вынимая нож,-
Хоть плещешься в ботинке с красной жижей,
Марат, ты в этот миг на короля похож.


Повсюду центр мира — страшный луч
В моем мизинце и в зрачке Сократа,
В трамвае, на Луне, в разрыве мокрых туч
И в животе разорванном солдата.


Где в огненной розе поет Нерон
И перед зеркалом строит рожи,
Где в Луну Калигула так влюблен,
Что плачет и просит спуститься на ложе.


Где Клеопатра, ночной мотылек
С россыпью звезд на крылах своих нежных;
Флот деревянный магнит уволок,
Дикий, он тянет — что не железно.


Ах, он даже Петра любил,
Что Россию разрезал вдоль,
Черной икрой мужиков мостовые мостил,
Но душ не поймал их, вертких как моль.


Ах, не он ли и Павлу валерьянку носил,
Просил: не ссылай хоть полками, —
Но тот хрипел, и тень поносил,
И, как дитя, топотал ногами...


Он в комнате пустой — всё унесли,
Его витраж разбили на осколки,
Пометы стерли, вынули иголку,
Что тень скрепляла с пестротой земли.


Но больше он любил в архивах находить,
Кого напрочь забыто имя, —
При свете ярком странно так скрестить
Свои глаза с смеженными, слепыми,


Но благодарными, а сам он знал, 
Что уж его наверно не вспомянут.
У входа, впрочем, душ един клубится вал,
А имена - как жребии - мы тянем.