Был ли когда столь уныл Петрополь?
Тополь серой шерстью исходит,
Падают дети в него, играя,
Как в холмы невесомые Рая.
В час, когда сумерки из-под земли сочатся
Или мы сами — будто орех чернильный —
Растворяясь, ночь порождаем,
В час — как на мост далекий, высокий
Ниткой янтарной скользнет трамвай,
Воздух пронзая в кровоподтеках,
Коим одет ты, мой мертвый рай, —
В этот час, усыпив охрану,
Я пробираюсь сквозь темные залы
В круглую комнату — кокон без окон,
Где мерцает лицо малярийное детское
Истукана, одетого в платье немецкое.
Дергается Восковая Персона,
С трона не встав и грудь растворяя:
«Нож возьми и достань скорее
Жизнь мою — как в яйце Кощея,
Тлеет она, душит и спать мешает —
Здесь она, где кончается шея.»


Тусклое, влажное — будто дракона
Выводок в нем, — я его достану,
Но посмею ль разбить о стену?
Закаменевшее, треснет крест-накрест,
Может, в нем задремал Антихрист,
Брызнет адское пламя?


«Разбей, я успокоюсь скоро,
Вы по кусочкам этот город
В Эдем снесете на спине,
Он поплывет в высоком море —
Небесный Петербург теней.
Но он и так наполовину
Уже не здесь, уже он там,
И этот — вянет, сохнет, стынет,
А тот — плывет по облакам.»


Я тогда яйцо это в стену бросала —
Поутру поезда не нашли вокзала,
И рельсы в тумане кончились вдруг,
Где цвел и мерз Петербург,
Мы из деревьев стали уголь,
И отразили мы земли промерзший угол.


И бестелесных он заставит нас ишачить,
Как прежде муравьев-крестьян,
Рыть облака и небеса иначить,
Как шведов, ангелов куда-то прогонять,
Как от Полтавы — от Венеры,
Зане оне не нашей веры,
И корабли снастить и танцевать.


Что ж! Мостили небесные топи,
Мостик строили в седой океан,
Чтоб унес он свой город в пропасть,
Завернувши в зеленый кафтан.

октябрь 1980

Был ли когда столь уныл Петрополь?
Тополь серой шерстью исходит.
Падают дети в него, играя,
Как в холмы невесомые рая.
В час, когда сумерки из-под земли сочатся,
Или мы сами — будто орех чернильный —
Растворяясь, ночь порождаем,
В час — как на мост далекий высокий
Ниткой янтарной скользнет трамвай,
Воздух пронзая в кровоподтеках,
Коим одет ты, мой мертвый рай,
В этот час, усыпив охрану,
Я пробираюсь сквозь темные залы
В круглую комнату, в кокон без окон,
Где мерцает лицо малярийное детское
Истукана, одетого в платье немецкое.


Дергается Восковая Персона,
С трона не встав и грудь растворяя:
— Нож возьми и достань скорее
Жизнь мою — как яйцо Кощея
Тлеет она, душит и спать мешает —
Здесь она, где кончается шея.


Тусклое, влажное — будто дракона
Выводок в нем — я его достану,
Но посмею ль разбить о стену?
Закаменевшее треснет крест-накрест,
Может, в нем задремал Антихрист,
Брызнет адское пламя?


— Разбей, я успокоюсь скоро,
Вы по кусочкам этот город
В Эдем снесете на спине,
Он поплывет в высоком море —
Небесный Петербург теней.


Но он и так наполовину
Уже не здесь, уже он там,
И этот вянет, сохнет, стынет,
А тот плывет по облакам.


Я тогда яйцо это в стену бросала —
Поутру поезда не нашли вокзала,
И рельсы в тумане кончились вдруг,
Где цвел и мерз Петербург.
Мы из деревьев стали уголь
И отразили мы земли промерзший угол.


И бестелесных он заставит нас ишачить,
Как прежде муравьев-крестьян,
Рыть облака и небеса иначить,
Как шведов, ангелов куда-то прогонять,
Как от Полтавы — от Венеры,
Зане они не нашей веры,
И корабли снастить и танцевать.


Что ж! Мостили небесные топи,
Мостик строили в седой океан,
Чтоб унес он свой город в пропасть,
Завернувши в зеленый кафтан.

Октябрь 1980