Звенит, крошась, жемчужный снег.
Трубы взбурлится водосток,
Что близок март, что недалек…
Рождает тени человек —
Они блуждают одиноко.
Сто лет назад промокший Петербург
Стоит как замок алхимический.
(Три тени лики обратили на Восток,
И скользок путь домой и труден.)
В подвале варится гремучий студень,
И некий маг (губернии Таврической)
Почуял — нынче миг нигредо —
В который все должно чернеть,
Весенней грязью ползть — и жизнь его,
И королю всех прежде умереть,
Нырнув в России-каши вещество.
И тигли булькают,
И три железных тени
Восходят в башню,
Сразу на колени
Становится Король,
Он со стены снимает бритву-меч
И клонит голову,
И женщина ее срезает с плеч.
И — сразу вой, хаоса торжество,
Кружится башня, плещет вещество,
Слетаются все мартовские черти,
Тележная, Садовая и Роты
Кусают хвост свой, как больные черви.
Куда бежать, кому бежать охота?
Повсюду слепота и смех белесой смерти.
Летят по воздуху глаза
И в них зрачок святой, растертый.
Весна тюрьмы, весна казарм,
Шипя, несется из реторты.
О, кто не маг, не гомункул-дитя,
Тем неохота бродить и кипеть,
Все равно белой крупинкой на лету блестя,
В черном бродильном мешке умереть.

1985

Звенит, крошась, жемчужный снег.
Трубы взбурлится водосток,
Что близок март, что недалек…
Рождает тени человек —
Они блуждают одиноко.
Сто лет назад промокший Петербург
Стоит как замок алхимический.
(Три тени лики обратили на Восток,
И скользок путь домой и труден.)
В подвале варится гремучий студень,
И некий маг (губернии Таврической)
Почуял — нынче миг нигредо —
В который все должно чернеть,
Весенней грязью ползть — и жизнь его,
И королю всех прежде умереть,
Нырнув в России-каши вещество.
И тигли булькают,
И три железных тени
Восходят в башню,
Сразу на колени
Становится Король,
Он со стены снимает бритву-меч
И клонит голову,
И женщина ее срезает с плеч.
И — сразу вой, хаоса торжество,
Кружится башня, плещет вещество,
Слетаются все мартовские черти,
Тележная, Садовая и Роты
Кусают хвост свой, как больные черви.
Куда бежать, кому бежать охота?
Повсюду слепота и смех белесой смерти.
Летят по воздуху глаза
И в них зрачок святой, растертый.
Весна тюрьмы, весна казарм,
Шипя, несется из реторты.
О, кто не маг, не гомункул-дитя,
Тем неохота бродить и кипеть,
Все равно белой крупинкой на лету блестя,
В черном бродильном мешке умереть.

1985