Если ночь застанет тебя у шумящих садов Эпикура,
У калитки усни — это милость —
Где средь листьев белеет понятий скульптура,
Случай лысый и Необходимость.


Вьется из сердца красной нити конец,
Схватит Сестра, запрядет,
А вторая веретеном в крестец
Толкнет и в сад поведет.


Вот я брожу в аллеях уныло,
Читаю, что временем полусмыло,
Повторяя про себя ежечасно:
«Как я счастлива, как несчастна!»


Там уж люди ходили, они любовались,
Обходили кумиров в изумленьи кругом,
А другие в отчаяньи в мраморе их колупались,
Колотясь о подножия лбом.


Как понятья белы, и прозрачны они по-девичьи,
Как бессчетен их каменный лес —
Там идеи Платона кружились, как чучела птичьи,
И, как шар Парменида, на нитях свисали с небес.


Солнце ехало вниз, и тени понятий длиннели.
Гелиос, о погоди! Дай мне их все же понять,
Но смеркалось так быстро — они только слабо белели
И вдруг побежали — руки разума следом — да где их поймать.


Вот и Время — стояло, крошилось и млело,
Только я начинала уже прозревать,
Как оно побежало, качнулось, осело,
И уже не понятье, а не знаю, как звать.


О Пространство! — так просто ты в руки давалось, легко.
О Блаженство! — за маскою муки скрывалось —
Вдруг разверзлись и хлынули, как молоко,
Океаном без формы и пеной они оказались.


Бегство! Топот идей. Гипс, разлетевшийся дробью,
Мрамор, лопнувший, будто стакан.
Кто же варвар, крушащий все эти надгробья?
Кто ворвался с дубиною? Кто ураган?


Рядом вдруг загремело, кто-то крикнул высоко,
Рядом кто-то прошел, приминая кусты,
Вспыхнуло в выси, погасло кровавое око:
Эго Бога убили. Это — умерший Бог. Это — ты.

1985

Если ночь застанет тебя у шумящих садов Эпикура,
У калитки усни — это милость —
Где средь листьев белеет понятий скульптура,
Случай лысый и необходимость.


Вьется из сердца красной нити конец,
Схватит Сестра, запрядет,
А вторая веретеном в крестец
Толкнет и в сад поведет.


Вот брожу я в аллеях уныло,
Читаю, что временем полусмыло,
Повторяя про себя ежечасно:
Как я счастлива, как несчастна!


Там уж люди ходили — они любовались,
Обходили кумиров в изумленье кругом,
А другие в отчаянье в мраморе их колупались,
Колотясь о подножия лбом.


Как понятья белы, и прозрачны они по-девичьи,
Как бессчетен их каменный лес —
Там идеи Платона кружились, как чучела птичьи,
И, как шар Парменида, на нитях свисали с небес.


Солнце ехало вниз, и тени понятий длиннели.
Гелиос, о погоди! Дай мне их все же понять.
Но смеркалось так быстро — они только слабо белели,
И вдруг побежали — руки разума следом да где их поймать.


Вот и Время — стояло, крошилось и млело.
Только я начинала уже прозревать,
Как оно побежало, качнулось, осело,
И уже — не понятье, а не знаю, как звать.


О Пространство! — так просто ты в руки давалось, легко.
О Блаженство! — за маскою муки скрывалось.
Вдруг разверзлись и хлынули, как молоко,
Океаном без формы и пеной они оказались.


Бегство! Топот идей. Гипс, разлетевшийся дробью.
Мрамор, лопнувший будто стакан.
Кто же варвар, крушащий все эти надгробья?
Кто ворвался с дубинкою? Кто ураган?


Рядом вдруг загремело, кто-то крикнул высоко,
Рядом кто-то прошел, приминая кусты,
Вспыхнуло в выси, погасло кровавое око:
Это Бога убили. Это — умерший Бог. Это — ты.