За Балтийским вокзалом косматое поле лежит,
Будто город сам от себя бежит,
Будто здесь его горе настигло, болезнь,
Переломился, и в язвах весь.
Производит завод мясокостную жирную пыль,
Пудрит ею бурьян и ковыль,
Петроградскую флору.
И кожевенный там же завод и пруд,
Спины в нем табунов гниют.
Ржавые зубы растут из бугров,
Изо ртов больших тракторов.
Кажется — будет—
Народятся из них новые люди,
И пойдут на Исакий войной, волной...
Вой — не вой, все затопят.
Если птица здесь пролетает, то стонет,
Глаза закрывает, крылом эти пустоши гонит.
Там же и раскольничье кладбище дремлет,
Сломана ограда и земля ест землю.
Здесь же детский мой садик
Здесь я увидела первый снег
И узнала, что носит кровь в себе человек,
Когда пальчик иглою мне врач окровянил.
Ах, за что же, Господи, так меня ранил?
Детский садик, адик, раек, садок —
Питерской травки живучей таит пучок
В полночь ухает не сова, не бес —
Старый раскольник растет в армяке до небес
Он имеет силу, он имеет власть
Ржавые болезни еще раз проклясть.
Из муки мясокостной печет каравай
Красного хлеба, и птицам крошит.
Он зовет императора биться на топорах
До первой смерти и новой пороши.
Он берет из прудов черные кожи,
И хлещет воздух по роже,
И пускает их по небу, как тучи,
Весть нести —
Город, как туша, разделан —
У дикой тоски в горсти.
Труб фабричных воет контральто,
И раскольник крестится под асфальтом
И за то, что здесь был мой детский рай,
И за то, что здесь Ты сказал: играй;
И за то, что одуванчик на могилах рвала
И честно веселой, счастливой была, —
О дай мне за это Твою же власть
И Тебя, и детство свое проклясть.

1986

За Балтийским вокзалом косматое поле лежит,
Будто город сам от себя бежит,
Будто здесь его горе настигло, болезнь,
Переломился, и в язвах весь.
Производит завод мясокостную жирную пыль,
Пудрит ею бурьян и ковыль,
Петроградскую флору.
И кожевенный там же завод и пруд,
Спины в нем табунов гниют.
Ржавые зубы кривые растут из бугров,
Изо ртов больших трактаров.
Кажется: будет —
Народятся из них новые люди
И пойдут на Исакий войной, волной,
Вой-не-вой — все затопят.
Если птица здесь пролетает, то стонет
Глаза закрывает, крылом эти пустоши гонит.
Там же и раскольничье кладбище дремлет,
Сломана ограда и земля есть землю.
Здесь же детский мой садик.
Здесь я увидела первый снег
И узнала, что носит кровь в себе человек,
Когда пальчик иглою мне врач окровянил
Ах, за что же, Господи, так меня ранил?
Детский садик, адик, раек, садок
Питерской травки живучей таит пучок.
В полночь ухает не сова, не бес —
старый раскольник растет в армяке до небес.
Он имеет силу, он имеет власть
Ржавые болезни еще раз проклясть.
Из муки мясокостной печет каравай
Красного хлеба, и птицам крошит.
Он зовет Императора биться на топорах
До первой смерти и новой пороши.
Он берет из прудов черные кожи
И хлещет воздух по роже,
И пускает их по небу, как тучи,
Весть нести —
Город, как туша разделан,
У дикой тоски в горсти.
Так человек в середине жизни
Понимает — не что́ он, а где он.
Труб фабричных воет контральто,
И раскольник крестится под асфальтом.
И за то, что здесь был мой детский рай,
И за то, что здесь Ты сказал: играй,
И за то, что одуванчик на могилах рвала
И честно веселой, счастливой была,
О дай мне за это Твою же власть
и Тебя, и детство свое проклясть.

1986