Три десятка и пара еще карет
Черных (по числу лет),
Лошади еще черней,
А еще чернее — кавалеры —
В черном бархате прямы и
Неподвижны,
И везут на маленьких подушках
Ордена и орденские цепи.
Звезды по проспекту мчатся цугом,
В свете факелов мерцают только крупы,
Лошади скользнули друг за другом,
Будто рыбы под студеною водою,
Будто позвонки перебирают —
Это все на Невском и в России
Или в позвоночнике у Павла,
В горле пузырями ходит речь,
И одно его желанье гложет —
Чтобы жертве и убийце вместе лечь
На подземном брачном вечном ложе.
Год за годом эту мысль копил,
Как медяк за медяком в заветной скрыне,
Чтобы выбросить вдруг четки лошадей
От Невы до Невской свят-пустыни,
Чтобы вырыть из земли нагие кости:
Эта погремушка был отец мне —
И к испачканной в крови припасть перчатке,
Чтобы с матушкой-убийцей вместе
В крепости зарыть под балдахином.
Вот фантом что породил фантома, —
Эта мысль на вороных конях
Протекает с медленной истомой,
Как мой сон в чужих глазах.
О зачем ты их свел? Свою пышную свежую мать
В склеп, где не ждет ее легкий гремящий отец?
Оправданий не нужно, и державу забыл-то как звать,
Слишком давний Элизия скорбный жилец.

январь 1986

Три десятка и пара еще карет
Черных (по числу лет).
Лошади еще черней,
А еще чернее кавалеры,
В черном бархате прямы и неподвижны,
И везут на маленьких подушках
Ордена и орденские цепи.
Звезды по проспекту мчатся цугом.
В свете факелов мерцают только крупы,
Лошади скользнули друг за другом,
Будто рыбы под студеною водою,
Будто позвонки перебирают.
Это все на Невском и в России,
Или в позвоночнике у Павла,
В горле пузырями ходит речь,
И одно его желанье гложет —
Чтобы жертве и убийце вместе лечь
На подземном брачном вечном ложе.
Год за годом эту мысль копил,
Как медяк за медяком в заветной скрыне,
Чтобы выбросить вдруг четки лошадей
От Невы до Невской свят-пустыни.
Чтобы вырыть из земли нагие кости,
Эта погремушка был отец мне,
И к испачканной в крови припасть перчатке,
Чтобы с матушкой-убийцей вместе
В крепости зарыть под балдахином.
Вот фантом что породил фантома, —
Эта мысль на вороных конях
Протекает с медленной истомой,
Как мой сон в чужих глазах.
О зачем ты их свел? Свою пышную свежую мать
В склеп, где не ждет ее легкий гремящий отец?
Оправданий не нужно, и державу забыл-то как звать
Слишком давний Элизия скорбный жилец.

1986