(несколько не мыслей о теле террориста)

Любуясь солнцем сквозь стакан пивной,
Я вижу ясно — как приморским летом
Обутый гимназист и сатана босой
Стреляют медленно из пистолета.


И, как тянучка, вылетает пуля,
От дула оторваться все не может,
И наконец — сей сгусток злобы, боли
Со чмоканьем прижмется к нежной коже.


О Фердинанд, живи, я умоляю!
Из сердца роза алая всходила,
И осыпалась в небе для мильонов
Одним движением разрытая могила.


И замер где-нибудь немецкий пивовар,
И умер — хоть еще живой на вид.
Какой-нибудь пастух в деревне дальней
Пасет коров, не зная — что убит.


………………………………………….


В извозчичьем трактире хлопнет водки
(С утра уже прошел забытый год),
Сжимая жадно рукоятку револьвера
Как руку мальчика слепец — она ведет


Через туман, на площадь, через весь
Метлой метущий город сонный,
Где наконец косая тень его
Столкнется с тенью ангела колонны.


Туда, где царь щас побежит, петляя,
А ты за ним — на миг такая власть.
За этот миг с разбегу умирая,
Он прыгает в гноящуюся пасть.


«Кто дал вам револьвер? Не улыбайтесь!
Стрелять в царя — ведь это вам не шутки!
Я знаю все про вас — и даже то,
Что ночью были вы у проститутки.»


Он отвечает что-то, он бормочет
Под нос себе бессвязно, сухо,
А государства ледяной алмаз
Уже провел черту от уха и до уха


Рыба-то всплывет, конечно, вверх животом,
Но и сам рыбак попадает в сеть,
Террорист горит фитилем
Белой бомбы, что мечет смерть.


Его глаза к своим приставив, как бинокли,
Смерть смотрит (или кто-то еще хуже),
И он шагает, легкий, чуя кровь,
Переплетеньем алых скользких кружев.


И выбран он ножом из тьмы ножей,
И если б я ему писала оду,
Сказала бы — он вправду всех острей,
Но не разделит он свободу с несвободой.


И, запахнув пальто, на площадь он ведет
Своих костей звенящие полки,
И видит царь — и дуло револьвера,
И Князя мира красные белки.


А он идет, а ветер говорит
Знакомую нечитанную повесть,
Что бомба в рукаве уже смердит,
И — знаешь? — смерть твоя уже не новость;


Сам террорист — орудие, а тело —
Орудие орудья — и во тьму
Спокойно он несет его и смело,
Чтоб бомбой кинуться к престолу Твоему.

март 1987

(несколько немыслей о теле террориста)

Любуясь солнцем сквозь стакан пивной,
Я вижу ясно — как приморским летом
Обутый гимназист и сатана босой
Стреляют медленно из пистолета.


И, как тянучка, вылетает пуля,
От дула оторваться все не может,
И наконец — сей сгусток злобы, боли
Со чмоканьем прижмется к нежной коже.


О Фердинанд, живи, я умоляю!
Из сердца роза алая всходила,
И осыпалась в небе для мильонов
Одним движением разрытая могила.


И замер где-нибудь немецкий пивовар,
И умер — хоть еще живой на вид.
Какой-нибудь пастух в деревне дальней
Пасет коров, не зная — что убит.


В извозчичьем трактире хлопнет водки
(С утра уже прошел забытый год),
Сжимая жадно рукоятку револьвера
Как руку мальчика слепец, она ведет


Через туман, на площадь, через весь
Метлой метущий город сонный,
Где наконец косая тень его
Столкнется с тенью ангела колонны.


Туда, где царь щас побежит, петляя,
А ты за ним — на миг такая власть.
За этот миг с разбегу умирая,
Он прыгает в гноящуюся пасть.


«Кто дал вам револьвер? Не улыбайтесь!
Стрелять в царя — ведь это вам не шутки!
Я знаю все про вас — и даже то,
Что ночью были вы у проститутки.»


Он отвечает что-то, он бормочет
Под нос себе бессвязно, сухо,
А государства ледяной алмаз
Уже провел черту от уха и до уха


Рыба-то всплывет, конечно, вверх животом,
Но и сам рыбак попадает в сеть,
Террорист горит фитилем
Белой бомбы, что мечет смерть.


Его глаза к своим приставив, как бинокли,
Смерть смотрит или кто-то еще хуже,
И он шагает, легкий, чуя кровь,
Переплетеньем алых скользких кружев.


И выбран он ножом из тьмы ножей,
И если б я ему писала оду,
Сказала бы — он вправду всех острей,
Но не разделит он свободу с несвободой.


И, запахнув пальто, на площадь он ведет
Своих костей звенящие полки,
И видит царь — и дуло револьвера,
И Князя мира красные белки.


А он идет, а ветер говорит
Знакомую нечитанную повесть,
Что бомба в рукаве уже смердит,
И — знаешь? — смерть твоя уже не новость;


Сам террорист — орудие, а тело —
Орудие орудья — и во тьму
Спокойно он несет его и смело,
Чтоб бомбой кинуться к престолу Твоему.

март 1987