Уж ночи опускались пальцы на головы лесные,
Но свет вечерний еще сквозил,
Как свитки Торы — столбы сосновые,
В них зреют буквы, скрытых полны сил.


О, ни слова не скажу от себя —
Только то — что запечатано внутри,
Что трубчатая кора проскрипит,
Хор гудящих в землю труб прогудит.


Но наступит страшный, да, наступит праздник,
Раскатают их, как тонкое тесто,
Нет, никто не прочтет, не узнает
Глубины растворенного палимпсеста.


У живого под корой не видно,
У мертвого высыхает,
Дерево в ночном сиянье
Мучается, вздыхает.


Треск пелен, разрываемых во тьме,
Хруст деревянного, древнего, дровяного,
Это — мука дриад, это — сила любви,
Невыносимо скрытого слова.

1990

Уж ночи опускались пальцы на головы лесные,
Но свет вечерний еще сквозил,
Как свитки Торы — столбы сосновые,
В них зреют буквы, скрытых полны сил.


О, ни слова не скажу от себя —
Только то — что запечатано внутри,
Что трубчатая кора проскрипит,
Хор трубящих в землю труб прогудит.


Но наступит страшный, да, наступит праздник,
Раскатают их, как тонкое тесто.
Нет, никто не прочтет, не узнает
Глубины растворенного палимпсеста.


У живого под корой не видно,
У мертвого высыхает,
Дерево в ночном сиянье
Мучается, вздыхает.


Треск пелен, разрываемых во тьме,
Хруст деревянного, древнего, дровяного...
Это — мука дриад, это — сила любви,
Невыносимо скрытого слова.

1990