Там, где, печалью отравившись,
Завоет путник: Ханаан,
Там, где Рахиль пекла оладьи
На придорожном плоском камне,
Где небо ангелами каплет,
Как ночью поврежденный кран, —
Не для меня сребро оливы,
Я не была бы здесь счастливой,
Не здесь мой дом.


Где ангелы летят дождем
В булыжник тертый, камень битый,
Надо всем стоит Исакий,
Тусклым золотом облитый.
Где ангелов метет метель,
Метель метет — туда, туда,
Где демоны как воробьи
Сидят на проводах.


Где истончились дух и плоть,
Где все — пещера и провал,
Где стоит палец уколоть —
И сонмы духов с острия
Влетят под кожу и галдят.
И где толпа полупустотна
Не замечает облак плотный,
Ведущий под уздцы трамвай
В Коломну, наш вонючий рай,
Не видит, видя, столп.
Зато с рожденья знает всякий,
Что он — пещера, камень битый,
Как молчаливый наш Исакий,
Мутным золотом облитый.

январь 1991

Там, где печалью отравившись,
Завоет путник: Ханаан,
Там, где Рахиль пекла оладьи
На придорожном плоском камне,
Где небо ангелами каплет,
Как ночью поврежденный кран —
Не для меня сребро оливы,
Я не была бы здесь счастливой,
Не здесь мой дом.


Где ангелы летят дождем
В булыжник тертый, камень битый,
Надо всем стоит Исакий,
Тусклым золотом облитый.
Где ангелов метет мятель,
Мятель метет — туда, туда,
Где демоны, как воробьи
Сидят на проводах.


Где истончились дух и плоть,
Где все — пещера и провал,
Где стоит палец уколоть —
И сонмы духов с острия
Влетят под кожу и галдят.
И где толпа полупустотна
Не замечает облак плотный,
Ведущий под уздцы трамвай
В Коломну, наш вонючий рай,
Не видит, видя, столп.
Зато с рожденья знает всякий,
Что он — пещера, камень битый,
Как молчаливый наш Исакий,
Мутным золотом облитый.

янв. 1991