«Папа, ответь мне: новой весной
Воды потоками хлынут в череп?
Все это будет с мытым — со мной?
О разуверь, я тебе поверю».


Шепчет отец: «Обними меня,
Все эти страхи только спросонок».
Кто-то подкрался, сдернув с коня,
За ночь пять раз возвращался ребенок.


Снова он рядом — из темноты
Жмется всё крепче к отцову плечу:
«Папа, отдайся царю лучше ты,
Я не могу, не могу, не хочу.


Белый царь с длинной рукой,
Не трогай, я закричу!»
Белый царь, наклонясь к нему,
Ласково в ухо вливает настой.
Зачем всё живое жмётся к огню,
К тёплому липнет плечу?


Летит он рядом
И шепчет свистя:
В черном зерне,
В стремительном сне
Сладко будет, дитя.
Мрак и холод, не бойся, — тебе по плечу,
Шорох лесных могил.
«Папа, ты сам меня сколотил,
Не отдавай палачу.


Я игрушка не их, а твоя,
Не отдавай меня им —
Вот они смотрят из тьмы на меня
Светом своим ледяным.


Длинные когти вонзили в глаза...
Гони, гони же их прочь!»
Упал с коня, забыл отца
И мчится один через ночь.

1994

«Папа, ответь мне: новой весной
Воды потоками хлынут в череп?
Все это будет с мытым — со мной?
О разуверь, я тебе поверю».


Шепчет отец: «Обними меня,
Все эти страхи только спросонок».
Кто-то подкрался, сдернув с коня,
За ночь пять раз возвращался ребенок.


Снова он рядом — из темноты
Жмется всё крепче к отцову плечу:
«Папа, отдайся царю лучше ты,
Я не могу, не могу, не хочу.


Белый царь с длинной рукой
Не трогай, я закричу!»
Белый царь, наклонясь к нему
Ласково в ухо вливает настой.
Зачем всё живое жмется к огню,
К теплому липнет плечу?


Летит он рядом
И шепчет свистя:
В черном зерне,
В стремительном сне
Сладко будет, дитя.


Мрак и холод, не бойся, — тебе по плечу,
Шорох лесных могил.
«Папа, ты сам меня сколотил,
Не отдавай палачу.


Я игрушка не их, а твоя,
Не отдавай меня им
Вот они смотрят из тьмы на меня
Светом своим ледяным.


Длинные когти вонзили в глаза...
Гони, гони же их прочь!»
Упал с коня, забыл отца
И мчится один через ночь.

1994