Слез розоватых жемчуг,
Горький, окатный, светлый,
Стукающий друг о друга,
Высыплю в море стакан.
Е. Пазухину
Долго, долго летела над морем синим
И поселилась над монастырем,
Сена, трухи натаскала и глины,
Дом утеплила тряпьем.
В круглом гнезде беспокойно:
Что́ я — тонкая кость и перья...
Издали слышится пенье,
Светят алмазные старцы.
Мило — с высокой березы,
С темной ветки
В одежде вороны
Вниз —
На двор монастырский
Глядеть—на шепчущих братьев,
Черных таких же, как я.
На денное их круженье,
На быстрое их поспешенье
И на суровость их.
О, как в сырые ночи
Кругло они поют!
Они ходят по кругу грачами,
Будто ищут в земле червяков,
Только бес вдруг зыркнет с печалью
В небо снежным бельмом без зрачков.
На оперенной груди
Крест крылом начерчу
И в братнее это вращенье
В темном куколе слечу.
Лечу я кругами и вижу:
Ворота, свечи, река.
Немотствующую рыбу,
Немого над ней рыбака.
Вниз тяжелою силой влекома —
И хочу я подняться к дому —
А уже не могу, не могу.
Звезды грубо глаза посолили,
Крылья вянут и изменили,
А ноги растут на бегу.
И когда я спускаюсь ниже,
Становлюсь я как все, как все,
И клюв свой упрятав в перья,
Ступаю средь ряс в росе.
Бреду среди иноков инок босой,
Будто тоже — ограда и столп,
И темная узкая церковь
В тонкокостный ударится лоб.
Кланяюсь я и молюсь, а старец
(В жилах у него золотая пыль)
Говорит: «Над усопшим братом,
Брат, прочти вдогонку псалтырь».
Но из горла клики и клекот
И черных засохших цветов поток.
И тогда я, кусая крылья,
Бегу из церкви наискосок.
Слышу крики я: «Старче, что ты!
Это новенький, глухонемой» —
Но уже я вприпрыжку и летом
Возвращаюсь домой.
Во тьме промозглой весною светло,
Катится круглое пенье —
Белое колесо, темные спицы.
Протягиваем крыло
И носим в ночи — мы, птицы,
Витое высокое пенье,
Впрягшись в его колесницы.
март 1981
