Н. Меркушенковой
1. Путь подземный
Снова водит Луна
За рога народы,
И смотрит, смотрит в зрачки им она, а меня
Манят подземные воды.
Знаю ход тайный, глубокий путь
Из Нового в древний Ерусалим –
Камень отбросить, лопатой копнуть,
И со свечою неугасимой
Вот уже я утонула по грудь.
Когда к земле приближается Глаз
И метит всех одинаковым знаком –
Приоткрывается дивный лаз,
Да ведь откроет не всякий,
За поворотом повозка ждет,
Впряжены в нее крылатые собаки.
Вся в паутине тропинка лежит
Под кирпичами изрытыми ветхого свода,
Над головою земля дрожит –
Толпы мятутся, народы.
Этой дорогою до меня
Святые ходили, разбойники, звери,
Мышь пролетала, глубоким был вход,
А выход высокий – в цветные двери.
Но перед тем, как туда шагнуть
И в чан окунуться с забвенной водою –
Тень посылаю, чтоб стала она
Между Луной и тобою.
2. Смутные строфы
Как уныло пьется настой ромашки,
Так тоскливо – будто сама ромашка
Пьет свою кровь в саду глухом на закате,
Так печально – как если бы я лежала
Глубоко во чреве Летнего сада
Рядом с плавающею авиабомбой,
И внутри можно маслом зерна разлиться,
И мы с нею взорвемся в конце квартала.
О если я могла бы играть на флейте –
Кажется, лучшего и не надо!
Хорошо бы в метро за медяк случайный,
Как Орфей, выходящий один из ада.
Тополь молит за всю Украину.
А ведь прав был по-своему и Мазепа,
И Матрена, кстати, его любила:
Ой ты кветочек мой рожаненький!
Мелитополь, как жаркая дверца топки,
За которой угольная бездна юга,
Где роятся москиты и бродят мавры.
Может, я уже не церковь, раз мне церкви не снятся,
Каменные пчелы внутри роятся.
Русский медведь плачет в берлоге,
А когда повернется – хруст костей раздается,
Да и сам он жрет свои кости.
Рус затравленный, урсус!
Скоро тебя поведут – куда не захочешь,
На майдане цепью повяжут,
Плеткою исколотят – плюшевый мой, лесной!
Скобелев вылетает, белый конь, а с ним и солдаты,
И бегут, закрыв глаза, раскосые орды.
Скатерть-самобранка белой Сибири
Зацепилась за саблю и несется куда-то.
Много крови пролили очи родителев наших,
А мы уж не плачем – рождаемся сразу старше,
Белой пеной исходят наши глаза.
Народ, засыпая, утыкается в бок народу,
И, как замерзающую пловчиху,
Гонят полночь на запад часовые пояса.
Моя жизнь истаяла в каменном яйце,
На петербургском камне осела, на высоком крыльце,
И, умирая, я прячу в рукав эфира
Карманное неровное зеркальце мира,
Ломаются черные пчелы и падают мне на висок,
Голову медведя несут под землю, а лапы волокут на восток,
Всхлипывая, он ложится спать в черном яйце,
И неловкая каменная лира, утешая, поет при его конце.
3. 3аплачка консервативно настроенного лунатика
О. Мартыновой
О какой бы позорной мне перед вами ни слыти,
Но хочу я в Империи жити.
О Родина милая, Родина драгая,
Ножичком тебя порезали, ты дрожишь, нагая.
Еще в колыбели, едва улыбнулась Музе —
А уж рада была — что в Советском Союзе.
Я ведь привыкла — чтобы на юге, в печах
Пели и в пятки мне дули узбек и казах.
И чтобы справа валялся Сибири истрепанный мех,
Ридна Украина, Камчатка — не упомянешь их всех.
Без Сахалина не жить, а рыдать найгорчайше —
Это ведь кровное все, телесное наше!
Для того ли варили казаки кулеш из бухарских песков,
Чтобы теперь выскребали его из костей мертвецов?
Я боюсь, что советская наша Луна
Отделиться захочет — другими увлечена,
И съежится вся потемневшая наша страна.
А ведь царь, наш отец, посылал за полками полки —
На Луну шли драгуны, летели уланы, кралися стрелки,
И Луну притащили для нас на аркане,
На лунянках женились тогда россияне.
Там селения наши, кладбища, была она в нашем плененье,
А теперь — на таможне они будут драть за одно посмотренье.
Что же делать лунатикам русским тогда — вам и мне?
Вспоминая Россию, вспоминать о Луне.
май 1990
