О звезда моя — после разлуки
Ты опять проломила окно
И просыпала тонкие руки
В сердца влажное полотно.


Может быть, ты хотела, уверясь,
Что там нет ничего — пустота,
Влить зеленую тонкую ересь —
Обожание злого хвоста.


Иль хотела она нащупать,
Будто крючник, добычу лучом,
И потом ее выдернув грубо,
Сделать вид, что она не при чем.


Вынуть, выдрать она хотела
Нечто, забытое до сотворенья,
Что-то зарытое в хаосе тела —
Зеркало, вервие или коренья.


Я в Москве, в самом сердце московском
Камень вшитый нашла,
Кость округлую, серу, известку,
Проще ж — это церквушка была.


Или это кусочек ключицы,
Или частица древних колен.
Она и твердеет, она и светится,
Потому что Москва — андроген.


И я взмолилась — не убивай,
Есть — ты видишь — меня древней,
Ящер невидимый, что ли, в ней,
В трубочку свернутый рай.
В полночь дверь отворю в тишине —
В тонком пламени светлых пелен
Там стоит, прислонясь к стене,
Босиком на промерзлых камнях,
В забытьи древний царь Соломон —
Со своей головою в руках.

26 января 1980

О звезда моя, после разлуки
ты опять проломила окно
и просыпала тонкие руки
в сердца влажное полотно.


Может быть, ты хотела, уверясь
что там нет ничего — пустота
влить зеленую тонкую ересь,
обожание злого хвоста?


Иль хотела она нащупать,
будто крючник добычу лучом,
и потом ее выдернув грубо,
сделать вид, что она не при чем?


Вынуть, выдрать она хотела
нечто забытое до сотворенья,
что-то зарытое в хаосе тела —
зеркало, вервие или коренья.
Я в Москве, в самом сердце московском
камень вшитый нашла,
кость округлую, серу, известку
проще ж — это церквушка была —


или это кусочек ключицы
или частица древних колен.
она твердеет и светится,
потому что Москва — андроген.


И я взмолилась: не убивай,
есть, ты видишь — меня древней,
ящур невидимый что ли в ней,
в трубочку свернутый рай.
В полночь дверь отворю в тишине,
в тонком пламени светлых полен.
Там стоит, прислонясь к стене,
босиком на промерзлых камнях
в забытьи древний царь Соломон
со своей головою в руках.

26 января 1980