«Здрасьте.»
Черепаха бронзовой люстры,
Высокие зеркала.
Все замахали: «Тише. Не разбудите, тише.
Она давно уж впала в транс.»
И впрямь. Лет сорока, а волосы седые,
И в старомодном плюшевом жакете,
Глаза полузакрыты, белки сочатся мокреньким рассветом.
Рука, мучительно отогнутая вверх,
Строчит на листике, лежащем на затылке.
Терентьев рядом — сухой, в очках, с отвислою губою,
Листок забрал, она так тяжко дышит.
Мне в медиума трудно так войти...
Мне хорошо... я близко... я далёко...»
Тереньев за плечо ее схватил
И прошипел: «Кто ты? Скажи скорее.»
Шишигина покрылась белым потом
И басом низко спела: “Аввакум”.
Терентьев задрожал, подумал: «А Настасья?»
«Со мной моя Настасья», — говорит.
«Вам хорошо там?» — «Хорошо. Довольны.»
«Sic!» — в сторону Терентьев говорит.
«Нам хорошо. Но тут меня теснит
Какой-то отрок, новенький, должно быть.
Я помогу ему, ведь трудно без сноровки
Нам в медиумов этих залезать,
Как в ненадеванную узкую перчатку».
Бас замолчал, и слабый голос мальчика звенит:
«Я — Саша, мама! Видишь ли меня?»
За сердце дама в черном тут схватилась.
«Я — Саша, мама! Видишь ли меня?»
Я рядом справа от тебя —
Ну протяни мне руку и увидишь.»
Она рукой хватает голый воздух
И дышит громко, вся позеленев.
«Не видишь? Нет? Ну, значит, и не нужно,
А я тебя так вижу хорошо.
Не плачь, я стал другой... совсем другой.
Ты та же... я... я всем чужой.
Приемник мой не отдавайте Коле,
Пусть подрастет, а то сломает только.
Мне хорошо... скажите Наде,
Что я другой, что это все равно.
И пусть не плачет. Трудно... я потом…»
Несчастная упала на пол дама.
Терентьев: «Тс-с-с, еще что скажешь, Саша?»
«Устал... потом… я больше не могу...»
Шишигину Терентьев разбудил.
«Устала, как мешки таскала. Являлись, что ль?»
«Устала, бедная, гостей-то было двое,
На, выпей-ка скорей чего-нибудь.»
А дама воду пьет и шепчет все одно:
«Он сам его собрал и очень им гордился.»
И плачет.
В волненьи чаю молча напились,
Шишигиной кагору наливали.
И разошлись.
Ужели вправду мертвые так рядом,
Что видят нас и с нами говорят?
И те же мысли, те ж у них забавы?
Нет, нет! Душ отлетевших путь иной...
О Боже! Я хохот злобных бесов слышу,
Шпионов нашей жизни праздной,
Безжалостных, дурашливых и ловких,
Блуждающих, летающих повсюду,
Свои поганые нетленные тела
Сквозь наши — бренные — они проносят.
Напиток глупости надменно пьют
И тычут пальцами в Твое творенье.
1978
