Элегии на стороны света

I (северная)
            
            М. Ш.
            
            По извивам Москвы, по завертьям ее безнадежным
            Чья-то тень пролетала в отчаяньи нежном,
            Изумрудную утку в пруду целовала,
            Заскорузлые листья к зрачкам прижимала,
            От трамвая-быка, хохоча, ускользала
            И трамвайною искрой себя согревала.
            Зазывали в кино ночью — «Бергмана ленты!»,
            А крутили из жизни твоей же моменты
            По сто раз. Кто же знал, что ночами кино арендует ад?
            Что, привязаны к стульям, покойники в зале сидят,
            Запрокинувши головы смотрят назад?
            Что сюда их приводят как в баню солдат?
            Телеграмма Шарлотте: «Жду, люблю. Твой Марат».
            
            Скинула семь шкур, восемь душ, все одежды,
            А девятую душу в груди отыскала, —
            Она кротким кротом в руке трепетала,
            И, как бабе с метлой, голубой и подснежной,
            Я ей глазки проткнула, и она умирала.
            
            Посмотри — небосвод весь засыпан и сыплются крылья и перья,
            Их неделю не выместь — зарыться навеки теперь в них.
            Посмотри — под Луной пролетают Лев, Орел и Телец,
            А ты спишь, ты лежишь среди тела змеиных колец.
            Где же ангел, ты спросишь — а я ведь тебе и отвечу —
            Там, где мрак, — там сиянье, весь мир изувечен.
            Мраком ангел повился, как цепким растеньем,
            Правь на черную точку, на мглу запустенья,
            Правь на темень, на тьму, ни утесы, на смутное — в яму.
            В прятки ангел играет — да вот он! В земле, под ногами.
            Он не червь — не ищи его в поле ты роясь.
            Видишь — светлые птицы к зиме пролетают на полюс?
            
            Посмотрела она, застонала,
            И всю ночь о зубцы запинаясь, летала,
            И закапала кровью больницы, бульвары, заводы.
            Ничего! Твоя смерть — это ангела светлого роды.
            
            17 октября 1978
            
            
            II (южная)
            На мраморную статуэтку
            
            И. Бурихину
            
            Девушка! Вы что-то обронили?
            Ах, неважно. Это так — ступня.
            Как перчатка узкая. И пылью
            Голень поразвеялась, звеня.
            
            И глядя на вас, я хватилась себя —
            Нет старой любви, нет и этой зимы,
            И будущей — только на мачте огонь
            Горит синеватый. Да ревы из тьмы,
            Да стаи ладоней кружат надо мной,
            Как чайки, и память уносят, клюют,
            И тьма костенеет, и скалы хрипят,
            И ткань будто близко и яростно рвут,
            И жизнь расползается в масляный круг —
            А точкой болимой была. Обломки плывут.
            Скажи мне, родимая, — я ли жила
            На свете? В лазури скользила, плыла?
            Изумрудную травку с гусыней щипала, рвала,
            И мы с нею шептались — ла-ла да ла-ла?
            В луже вечность лежала, и я из нее и пила,
            Разлилась эта лужа, как море, где в волнах — ножи,
            Они рубят и режут. О долгие проводы — жизнь!
            А ведь Бог-то нас строил — алмазы
            В костяные оправы вставлял,
            А ведь Бог-то нас строил —
            Как в снегу цикламены сажал,
            И при этом Он весь трепетал, и горел, и дрожал,
            И так сделал, чтоб все трепетало, дрожало, гудело,
            Как огонь и как кровь, распадаясь, в темно́ты летело —
            Где сразу тебя разрывают на части,
            Впиваются в плечи несытые пасти,
            Вынь памяти соты — они не в твоей уже власти.
            И только любовь, будто Лота жена, блестит,
            Копьем в этой бездне глухой висит.
            Где полюс Вселенной, скажи мне, алмазный магнит!
            Где белый и льдистый, сияющий Тот,
            К которому мчатся отныне и Нансен, и Пири, и Скотт,
            Чрез тьму погоняя упряжку голодных теней?
            Я тоже туда, где заваленный льдинами спит
            Лиловый медведь — куда кажет алмазный магнит.
            Горит в небесах ли эфирный огонь,
            И глаз косяки пролетают на Юг.
            
            Птицы — нательные крестики Бога!
            Много вас рвется — и снова вас много,
            Вы и проводите нас до порога
            Синих темнот, где найдем мы упряжку и сани,
            Где через вечную тундру дорога —
            Там уже мы не собьемся и сами.
            
            17 октября 1978
            
            
            
            III (восточная)
            
            В. Феоктистову
            
            Встань — не стыдно при всех-то спать?
            Встань — ведь скоро пора воскресать.
            Крематорий — вот выбрала место для сна!
            Встань — поставлю я шкалик вина.
            Господи, отблеск в витрине — я это и есть?
            В этом маковом зернышке воплотилась я здесь?
            Что ж! Пойду погляжу цикламены в трескучем снегу,
            И туда под стекло — пташкой я проскользну, убегу.
            Да и всякий есть пташка — на ветке поюща,
            И никто его слушать не хочет, а он разливается пуще,
            Золотым опереньем укроюсь погуще,
            Погадай, погадай на кофейной мне гуще.
            Потому что похожа на этот я сдохший напиток,
            Потому что я чувствую силу для будущих пыток.
            Боже, чувствую — на страну я похожа Корею,
            Наступи на меня, и я пятку Тебе согрею.
            Боже, выклюй зерно из меня поскорее.
            Солью слез Твоих буду и ими опьюся,
            Всяк есть птица поюща — так хоть на него полюбуйся.
            И сквозь снег, продышав, прорастает горячий цветок,
            Позвоночники строем летят на Восток.
            Форма ангела — ветер, он войдет незаметен,
            Смерть твой контур объест, обведет его четко —
            Это — едкое зелье, это — царская водка.
            И лети же в лазури на всех парусах,
            Форма ангела — ветер, он дует в висках.
            
            декабрь 1978
            
            
            IV (западная)
            
            Н. Гучинской
            
            На Запад, на Запад тропою теней
            Все с воем уносит — туда, где темней,
            Обноски, и кольца, и лица — как шар в кегельбане,
            Как в мусоропровод — и все растворяет в тумане.
            Так что ж я такое? Я — хляби предвечной сосуд,
            Во мне Средиземное море приливом, отливом мерцает.
            Я уши заткну и услышу, что в ракушке, шум,
            И сохнут моря и сердца их.
            А что остается на сохнущем быстро песке?
            По пальцам тебе перечислю в тоске:
            Молюски, и вирши, и слизни, и локон,
            Но вот уж песок, подымаясь, зачмокал.
            Человеческий голос, возвышаясь, доходит до птичьего крика, до пенья.
            Ах, вскричи будто чайка — и ты обретаешь смиренье.
            Я и так уже тихая до отвращенья.
            (Цветы от ужаса цвели, хотя стоял мороз,
            Антихрист в небе шел — средь облаков и звезд.
            Но вот спускаться стал, и на глазах он рос.
            Он шел в луче голубом и тонком,
            За ним вертолеты летели, верные, как болонки.
            И народ на коленях стоял и крестился в потемках.
            Он приблизился, вечный холод струился из глаз.
            Деревянным, раскрашенным и нерожденным казался.
            Нет, не ты за нас распинался!
            Но он мерно и четко склоненных голов касался.)
            Все с воем уносит — и только святые приходят назад.
            (Вот Ксения — видишь? — босая — в гвардейском мундире до пят,
            Кирпич несет Ксения, и нимб изо льда полыхает над ней).
            Все ветер уносит на Запад тропою теней.
            И стороны света надорвало пространство крестом,
            Как в трещащем и рвущемся ты устоишь — на чем?
            Лучше в небо давай упорхнем.
            Туда — на закат, где, бледна, Персефона
            С отчаяньем смотрит на диск телефона,
            Где тени и части их воют и страждут,
            Граната зерном утолишь ты и голод и жажду.
            
            30 декабря 1978
            
            1979