О звезда моя, после разлуки
ты опять проломила окно
и просыпала тонкие руки
в сердца влажное полотно.
Может быть, ты хотела, уверясь
что там нет ничего — пустота
влить зеленую тонкую ересь,
обожание злого хвоста?
Иль хотела она нащупать,
будто крючник добычу лучом,
и потом ее выдернув грубо,
сделать вид, что она не при чем?
Вынуть, выдрать она хотела
нечто забытое до сотворенья,
что-то зарытое в хаосе тела —
зеркало, вервие или коренья.
Я в Москве, в самом сердце московском
камень вшитый нашла,
кость округлую, серу, известку
проще ж — это церквушка была —
или это кусочек ключицы
или частица древних колен.
она твердеет и светится,
потому что Москва — андроген.
И я взмолилась: не убивай,
есть, ты видишь — меня древней,
ящур невидимый что ли в ней,
в трубочку свернутый рай.
В полночь дверь отворю в тишине,
в тонком пламени светлых полен.
Там стоит, прислонясь к стене,
босиком на промерзлых камнях
в забытьи древний царь Соломон
со своей головою в руках.
26 января 1980
