1
Какое под обложкой море
Сверкает там невдалеке!
Козьма Медичи, озираясь,
Крадётся с ножичком в руке.
Весь глянцевитый от луны
(упала склянка из кармана),
Пока он резал у стены
Человека, похожего на фазана.
Зря во флаконе потели
Жабьи слёзы и слизни.
Чего ты ищешь в синем теле?
– Нерастворимый камень жизни.
Нерастворимый жизни камень –
У Ахиллеса в пятке он,
У нас под горлом заключён.
А бедная душа – ей в пропасть всё лететь,
Сухая жилка на виске стучится громко,
Поёт кузнечик. А внизу
Всё ёкает живая селезёнка.
Быть может, это – ад,
Такой простой – как бы мясная лавка.
1967
2
….Труба, о небо ударяясь,
Поёт.
Над тобой волна открыла
Голубой и скользкий рот.
Щепки все и все обломки
Вынес сиплый океан,
Запах смерти ежедневной
Он принёс из душных стран,
Запах смерти приходящей
И тропической проказы.
Отчего у тебя одна нога,
Но зато три глаза?
Воет старый, воет сиплый
Океан.
И ползёт по стенке липкой
Пьяный таракан…
Память потерянная – корабль отвязанный
Так бредёт в открыто море.
Перемешались вишня с вязами
В застеклянном взоре.
Но способ есть один
Связать порвавшуюся нить –
В том единственном напитке
Можно душу растворить.
И горит взамен души
Малиновое пламя:
Знай подкидывай рёбра,
Чтоб веселей горело,
Пусть мне было суждено
Пьяное веселье,
Было лёгкое вино,
Лёгкое похмелье…
В вагоне-ресторане
Кружится гарь в стакане.
Киев-город, Киев-град,
Голубой от страха,
Как квадратны тополя
На твоей рубахе.
И поделишься ты с нищим
И винищем, и кладбищем –
Вот и всё, чем ты богат.
Тридцать второго августа
В горбатеньком переулке
Гуляла лиса в котелке.
Как блестела ночью крыша,
По которой я бродила,
Водосточная труба
Задушить меня хотела,
Но мерзко было мне её
Чешуйчатое тело.
А как город на шабаш летел,
Да об землю стукнется!
О, поломанные ноги переулков,
Ржавые улицы!
А дни мои всё короче…
Огни Ивановой ночи
Блестели.
И, расцветая, звенели
Папоротник хрустальный,
Шёлковая крапива.
Был в пещере огонь ужасный.
Что, своих не узнаёшь?
Ты чего, голубчик-ведьма,
Честь метлою отдаёшь?
8 января 1968
